![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
gal_kaПродолжение Про Прагу
Прежде чем продолжить, придется сделать лирическое отступление – о моем национальном самосознании. Национальное самосознание у меня отсутствует. Всякое другое есть, а национального нету, как говорит один умный человек, – не завезли его в тот день в роддом. В те времена это вообще товар был значительно более дефицитный, чем нынче. Некоторые, правда, потом озаботились отращиванием той части самосознания, которая ведает национальной идентичностью. У многих даже получилось. Но я была такая вся беззаботная, и только когда заметила, что от заявлений “Россия для русских” и “Все русские люди как один…” у меня немедленно шерсть на загривке встает дыбом и я начинаю себя чувствовать велосипедистом (это из анекдота “-Бей жидов и велосипедистов! –А велосипедистов-то за что? –Воот, а за что жидов, никто не спрашивает!”), только тогда Штирлиц, наконец, насторожился и озаботился. И решился выяснить уже, велосипедист он или где.
Это я так длинно и путано объясняю, зачем меня в Праге понесло первым делом в еврейский квартал, а не в Пражский град, например, что я искала на еврейском кладбище и о чем разговаривала с Кафкой. Пыталась укорениться.
Так вот, дошла я до еврейского города, Йозефова (сколько я туда шла – см. часть первую) и пошла обходить культовые места. Мне повезло – на кладбище я попала под конец дня, там было уже совсем мало народу, можно было спокойно ходить, смотреть, класть камушки… Странное, конечно , впечатление – надгробия чуть ли не одно на другом, как будто все эти люди, что лежат здесь, с ХIV века до XVIII, пытаются дотянуться до нас, сказать, что вот мы здесь, все, смотрите, помните нас, мы по-прежнему с вами. И камни лежат, не только на ближних к ограждающей ленточке надгробиях, но и дальше, куда не дотянешься и не докинешь, значит, кто-то перебирается через эту ленточку, чтобы положить камень именно туда – куда, кому – кто знает. Конечно, я попыталась найти могилу Льва бен Бецалеля, рабби Ливы, собственно, я надеялась его самого встретить J , но так далеко меня не пустили, а с могилой вышла, естественно, путаница. Некоторые фрагменты надгробий вмурованы в стену, окружающую кладбище, через полметра от них – вдруг табличка, вот оно надгробие рабби Лева. Я там помедитировала чуть-чуть, конечно. Потом, в гостинице, разглядывая путеводитель, вижу фотографию, там совсем другой памятник в этом качестве изображен, богатое такое надгробие, его я тоже видела. А в тексте написано, что, дескать, посетители пишут записочки со своими заветными желаниями и засовывают их в щели надгробного камня бен Бецалеля, потому как есть поверье, что тогда желания сбудутся. Так вот это совсем другое надгробие, его я тоже видела, самое старое на кладбище, четырнадцатый век, надписи истерлись почти, на месте букв – только щели в камне, там действительно, множество таких записочек, только бен Бецалель к нему никакого отношения не имеет, он, скорее всего, еще и не родился, когда эти люди уже были похоронены на старом еврейском кладбище в Йозефове. Там я тоже помедитировала, потому что семьсот лет – не кот начихал, такая пропасть лет всегда впечатляет. Века проходили, войны, людей носило туда и сюда, а камни стояли и никуда не девались, и можно было отсчитывать свою жизнь с этого места.
А на следующий день был у меня день рождения, и билет во все возможные синагоги был еще действителен и я, отработав свое на конференции, пошла их смотреть. Начала со Шпанельской, Испанской то есть, синагоги, поглядеть, как оно там. Там красиво, мавританский стиль, потолок синий в золотых звездах, колонны резные, темного дерева, все в золоте и резьбе, я ходила, ахала, разглядывала документы времен еврейского просвещения, восемнадцатый век, евреи решили обратиться к светской жизни и учить детей не только Торе, но и разным нужным в жизни вещам, как в обычной школе. Потом на хоры поднялась, там продолжение выставки, более недавняя история, знаменитые евреи Чехии, писатели, художники, актеры, потом уже совсем близко к нам, начало двадцатого века… Потом я увидела желтую звезду. Я ее первый раз увидела настоящую. Из ткани, желтая, кривоватая, и надпись “Jude”. И фотографии людей с желтыми звездами. Неизвестный мужчина. Неизвестная девушка. Неизвестная молодая пара. Знаете, они все улыбаются. Они так улыбаются на этих фотографиях, как после войны, кажется, люди насовсем разучились улыбаться – счастливо, открыто, безоглядно. И у всех на груди желтые звезды. У них звезды на груди, а они улыбаются. Они не знают. Еще там были фотографии Терезина, письма из Терезина, стихи детей из Терезина, рукопись пьесы, которую сочинили и поставили дети в Терезине. Люди пытались жить, да нет, жили, а на них катилась огромная, совершенно бездушная машина и перемалывала, перемалывала, вместе с улыбками, стихами, открытками… Кого где посещает откровение о взаимодействии человека и государства, меня вот – в Шпанельской синагоге. Потом я пошла дальше, и оно было – дальше. Пинкасова синагога, рядом с кладбищем, где все стены от пола почти до потолка исписаны именами погибших за годы немецкой оккупации. И еще там выставлены рисунки детей из Терезина. (Терезин – что-то типа общечешского гетто) Если не смотреть, на чем сделаны эти рисунки, то вполне обычные детские рисунки. Почти обычные. Рисовали на чем придется – попадалась более-менее нормальная бумага, но чаще оберточная, неровно оторванная, иногда какие-то разграфленные бланки. Рисунки – иллюстрации к сказкам, принцессы-драконы-рыцари, пейзажи – виды Терезина (ну да, с забором и автоматчиками) и воспоминания о доме. И грезы о земле обетованной. И бытовые сценки. Игрушки. Портеры родителей и друзей. Войны, кстати, нет нигде, максимум, рыцарь с мечом супротив дракона. Ко всем рисункам есть подписи – кто нарисовал, когда, дата рождения, дата попадания в Терезин, а дальше – дата смерти или – survived. Выжил. Выживших из авторов рисунков примерно треть. (не для далеко идущих выводов, для себя – как правило, рисунки выживших меня чем-то цепляли – композицией, цветом, тематикой (естественно, я смотрела сначала на рисунок, на подпись – потом). Не знаю, почему так.) Были фотографии некоторых детей. Тоже – обычные дети. Только некоторые не дожили до освобождения. Почти ни до чего не дожили. Даже до весны. И еще одну очень банальную и очень важную вещь поняла я там – не надо ничего ждать. Когда придет весна, когда мне станет NN лет, когда я выйду замуж/разведусь/дети вырастут… Можно не дожить до весны. Или эта весна окажется последней. Поэтому надо сейчас – жить, любить, рисовать, мечтать о Палестине… И всегда помнить, что если пойдешь другим путем, придешь в другое место.
Но это был еще не конец дня. Работа конференции еще не закончилась, поэтому я вернулась туда, поторчала некоторое время около своего постера, потом отвезла его в гостиницу, там же выяснила, что у меня выключен телефон (каким-то не очень понятным образом со счета испарилось порядка 800 рублей, так я и жила еще четыре дня без связи), пошла обратно, вяло раздумывая, принять ли участие в вечеринке по случаю открытия конференции или ну ее, решила, что ну ее, пошла гулять по Вышеграду, видела собор Петра и Павла, сильно восхищалась, пытаясь ориентироваться по своей карте и по схеме Вышеграда, заблудилась окончательно (это там я пыталась отобразить карту зеркально), обошла пол-Вышеграда по периметру снаружи, вышла-таки в знакомые места и … не придумала ничего лучше, как отправиться на Староместскую площадь, чтобы присоединиться к экскурсии, посвященной пражским привидениям. Надо сказать, что дождь, который поливал меня еще в Вышеграде, к тому моменту стал уже совсем недвусмысленным, а у меня, конечно, не было ни зонта, ни куртки. Самое разумное было экскурсию отложить, но мне уже втемяшилось. В итоге экскурсия запомнилась как лихорадочный бег в темноте от одного укрытия до другого под проливным дождем (я сначала пряталась под зонт к экскурсоводу, потом меня приютила под своим зонтиком девушка из Австралии). Повторить этот маршрут днем я не возьмусь ни за что. Однако экскурсия вышла стильная. И девочка-экскурсовод была замечательная. Радость жизни плескалась из нее через край, и все привиденческие истории выходили у нее жизнерадостными и … прикольными, что ли. Получалось, что в давние времена люди любили разнообразно прикалываться, причем настолько, что некоторые прикалываются до сих пор. После этого чудного экспириенса я (по-прежнему под дождем) еще придирчиво выбирала кабак, чтобы поесть (бо нежрамши целый день, не до того было), выбрала в конце концов (меня там, правда, обсчитали), поела и выпила пива, которое отполировала “Бехеровкой”, исключительно в лечебных целях, не поймите меня правильно J . Лечебная цель в итоге была достигнута, но это стало понятно только на следующий день, а непосредственно сразу меня потянуло на разное. Тут надо сделать еще одно лирическое отступление и сказать, что 3-го июля день рождения не только у меня, но и у Кафки. Кафку я не люблю, то есть книги его не люблю, то есть читать их не могу, физически почти что, но раз уж мы родились в один день, то какое-то такое астральное родство я с ним ощущаю, очень смутное и невнятное, примерно как мое национальное самосознание, вот что-то в этом есть, родиться в один день с человеком. Так вот, потянуло меня туда, где рядом с той самой Шпанельской синагогой стоит памятник Кафке. Около него даже цветы свежие тогда лежали, по случаю как раз дня рождения, что ли. Памятник сам по себе любопытный: костюм, мужской костюм, без человека, мощный такой, немного повыше человеческого роста, как бы шагает, а на плечах у него сидит тщедушный Кафка в шляпе и глядит вдаль. Я хотела тоже цветы принести, но не сложилось, пришла просто так. Второй час ночи, я пришла к Кафке, после дня на конференции, желтых звезд и терезинских рисунков и бехеровки. Хотела просто с днем рождения поздравить. Нет, не надо пить бехеровку после пива. Добрых полчаса я стояла там и сквозь слезы говорила, говорила… Собственно, неважно, что я там говорила, это интересно только мне, и может быть, ему. Нет, в норме я не разговариваю с памятниками. Но если скажу, что он мне не отвечал, совру.
Это был самый трудный кусок, для проживания и для описания. Дальше было уже веселее и легче. Хотя той небольшой площади я избегала почти до самого отъезда.
Да, и еще. Кажется, Кафка был эльфом, потому ему и было в человеческом мире так квадратно. Уши, по крайней мере, у него, стопудов, эльфийские. (примечание: эльф - в смысле "существо не от мира сего", а не по типологии Княжны)
А с национальным самосознанием я так и не определилась. Как, впрочем, и Кафка, похоже. J
